Изобрази отвращение и покажи мне свои трусики 3

Всю свою жизнь Грашенка строила по линейке. Подъём, построение, приказ. Устав для неё не свод бумаг, а хребет, на котором держится всё. Солдаты за глаза зовут её Сухарем, и не без причины: за малейшую провинность она влепит наряд так, что неделю будешь сапоги драить до блеска.

А потом в её кабинет заходит один рядовой. Не с докладом о происшествии, не с рапортом о переводе. С просьбой. Личной. Такой, что генерал-майор на секунду теряет дар речи, а рука сама тянется к уставу, чтобы найти пункт, запрещающий подобное. Только пункта нет. Формально придраться не к чему. И это бесит сильнее любого нарушения.

Теперь Грашенка воюет сама с собой. Каждый день, каждое утро, каждое построение она видит этого солдата в строю и вспоминает его слова. Кодекс требует одного, а внутри что-то скрипит и проворачивается, как заржавевший механизм. Чем дольше она откладывает ответ, тем меньше остаётся от прежней уверенности.

Сможет ли она снова посмотреть на себя в зеркало, если однажды всё-таки скажет «да»?