Жизнь героя переворачивает одна строчка. Ну, может, не переворачивает, но застревает в голове так, что он начинает рисовать. И не он один. Тридцать пять человек по всему миру получают задание: взять цикл Басё и оживить его. Каждому достаётся кусочек, короткий, как выдох на морозе. Тридцать секунд на строфу. Не больше.

А потом выясняется, что правила можно гнуть. Норштейн растягивает свой фрагмент почти на две минуты, и вместо строчки получается что-то вроде маленькой притчи про одиночество. Кавамото вообще берёт два эпизода. Остальные рисуют тушью, песком, чем придётся, лишь бы успеть. Но дело не в технике. Важно другое: как эти клочки складываются в одно целое, где зима дышит, снег идёт, а между строчками вдруг проступает то, что словами не сказать.

Фильм не разжёвывает, что происходит. Он просто идёт, фраза за фразой, и ты либо поддаёшься этому ритму, либо нет. А в конце остаётся вопрос: почему чужие люди, никогда не видевшие друг друга, смогли собрать из своих тридцати секунд что-то большее, чем каждый по отдельности?