Тридцать тысяч ли до Чанъаня

Гао Ши проиграл сражение, и это перевернуло всё. Тибетцы наступают, Чанъань на волоске, а сам военачальник заперт в крепости вместе с трусливым евнухом-надзирателем. От скуки и безысходности старик начинает вспоминать Ли Бая. Пьяницу, гения, человека, который вечно лез не туда. Сначала это выглядит как старческое ворчание под грохот катапульт, но потом замечаешь странность: слишком уж точно Гао Ши называет даты, имена, детали разговоров, которым десятки лет.

Дальше разворачивается жизнь двух поэтов на фоне разваливающейся империи. Ли Бай пишет, пьёт, попадает в неприятности, снова пишет. Гао Ши тем временем делает карьеру, теряет близких, принимает решения, которые потом не отменить. Их дороги расходятся и сходятся, а евнух слушает и постепенно понимает: это не мемуары. Старик ведёт свою последнюю партию, и ставка в ней не только город.

Главный конфликт не в битвах. Он в том, что важнее: друг или империя, кем ты был или кем тебя сделали. Гао Ши выбирает, и от этого выбора зависит судьба Чанъаня и его собственной памяти. Зачем ему понадобилось рассказывать именно сейчас, за несколько часов до штурма, и что он на самом деле пытается сказать слушателю?